Главная » Документальные » О Сьюзан Сонтаг

О Сьюзан Сонтаг смотреть онлайн

О Сьюзан Сонтаг
Название фильма: О Сьюзан Сонтаг
Оригинальное название: Regarding Susan Sontag
Режиссер: Нэнси Д. Кейтс
Продолжительность: 100 мин. / 01:40
Год: 2014
Жанр кинофильма: документальный
Актеры: Ноэль Берч, Люсинда Чайлдз, Патришия Кларксон, Кевин Костнер, Марк Дэннер, Надин Гордимер, Alice Kaplan, Стивен Кох, Eva Kollisch, Фран Лебовитц

О Сьюзан Сонтаг фильм онлайн

Масштабный взгляд на жизнь культурного критика, одного из самых острых и парадоксальных мыслителей второй половины XX века. Здесь все от ее личной жизни до смелых, великолепных текстов об искусстве и политике. Кино онлайн
Сьюзен Сонтаг. "ДУМАТЬ НАПЕРЕКОР СЕБЕ": РАЗМЫШЛЕНИЯ О ЧОРАНЕ
Какой прок переходить от одного неудобного положения к другому, всегда ища смысла там же, где потерял?
Сэмюэл Беккет
Показать полностью…
Во всяком месте и времени можно найти абсолютное ничто - ничто как возможность.
Джон Кейдж
Любое интеллектуальное, художественное или моральное событие нашего времени попадает в заблаговременно распахнутые объяти разума с его так называемым историзмом. Каждое твое слово, каждое действие могут либо расценить как необходимое промежуточное "звено", либо - спустимся этажом ниже - преуменьшить до простой "моды". Человеческий ум обзавелся в наши дни, можно сказать, второй природой - такой точкой зрения на собственные находки, которая неминуемо сводит их достоинства и заявки на истинность к нулю. Более чем за сто лет эта историзирующая точка зрения срослась с нашими способностями вообще что бы то ни было понимать. Вчера, вероятно, всего лишь малозаметный тик разума, сегодня это всеохватывающий и неподконтрольный образ мысли - мысли, посредством которой человек неустанно защищает себя.
Мы понимаем что-то, лишь расположив его в тысячу раз промеренном временном континууме. Существовать теперь - значит хоть на минуту сверкнуть в неудержимо бегущем потоке прошлого, настоящего и будущего. Но и самые яркие события рано или поздно блекнут. Каждое отдельное произведение - в конце концов, лишь часть наследия; подробности жизни - не более чем звенья жизненной истории; жизненная история индивида получает смысл только на фоне истории общества, его экономики и культуры, а жизнь общества сводится к сумме "всего, что было до нас". Значение тонет в становлении - бессмысленном и повторяющемся ритме прибытия и ухода. Становление человека - это история исчерпания его возможностей.
И тем не менее демона исторического сознания не перехитришь, попросту обернув смертоносный исторический взгляд на него самого. Как ни грустно, длинный ряд исчерпанных (разоблаченных и дискредитированных хоть разумом, хоть историей) возможностей, к каковым нынешний человек готов причислить и себя, кажется, не свести всего лишь к мыслительной "установке", от которой легко избавиться, попросту переведя мысль на другое. Лучшее из того, что придумано и создано Западом за последние сто пятьдесят лет, бесспорно, может показаться кому-то самым энергичным, самым содержательным, самым тонким, самым захватывающим и самым подлинным на протяжении всей человеческой истории. И тем не менее столь же бесспорный плод всей этой одаренности - сегодняшнее чувство, что мы стоим на руинах разума, на краю развалин истории и самого человека. (Мыслю, следовательно, не просуществую.) Время новых коллективных озарений благополучно осталось в прошлом: на нынешний день все - и самые яркие, и самые тупые, и глупейшие, и мудрейшие - так или иначе высказались. Однако нужда отдельного человека в духовной опоре никогда еще не была такой острой. Sauve qui peut.
Расцвет исторического сознания скорее всего связан с крахом почтенного предприятия по созиданию философских систем, последовавшим в начале XIX века. После греков философия (рука об руку с религией или на правах противостоящей ей светской мудрости) была по большей части коллективным, сверхличным образом мира. Стремясь - на разных эпистемологических и онтологических основаниях - дать картину существующего, философия под эгидой таких понятий, как порядок, гармония, ясность, умопостигаемость и согласованность, внушала вместе с тем скрытые и окрашенные будущим представления о должном. Однако долголетие подобных коллективных и безличных образов мира зависело от философских постулатов, которые приходилось формулировать так, чтобы обеспечить им множество приложений и толкований, но защитить от любых случайных и непредвиденных разоблачений. Отказавшись от преимуществ мифа, имевшего в запасе утонченнейшие повествовательные способы объяснять перемены и понятийные парадоксы, философии пришлось развить собственную риторическую технику - абстрагирование. Вот на этом абстрактном, вневременном языке с его претензиями описать отвлеченные от конкретики, "всеобщие" и устойчивые формы, лежащие в основе нашего переменчивого мира, и покоился во все времена авторитет философии. Больше того, сама возможность объективных, доступных формализации представлений о бытии и познании, предложенных традиционной философией, зависела от всякий раз особых взаимосвязей между извечными структурами, с одной стороны, и сдвигами в человеческом опыте - с другой: главное место тут принадлежало "природе", а производное - изменению. Но подобная расстановка сил была опрокинута - и, может быть, навсегда - в эпоху, завершившуюся Французской революцией, когда "история" в конце концов потеснила жавшуюся рядом "природу" и взяла лидерство на себя.
Поскольку истори как система координат человеческого опыта подчинила себе природу, человечество принялось думать о своем опыте в исторических категориях, а традиционные поняти философии с их внеисторизмом стали обнаруживать свою бессодержательность. Единственным мыслителем, который рискнул встретить этот нешуточный вызов лицом к лицу, оказался Гегель. Он решил, будто сумеет спасти философское предприятие от вставшей на повестку дн коренной перестройки человеческого сознания, если предложит рассматривать философию в качестве, по сути дела, истории философии - ни больше, ни меньше. Но представив свою философскую систему, подытожившую всю историческую перспективу, в качестве окончательной (то есть надысторической) истины, Гегель положения не спас. В той мере, в какой гегелевская система была истинной, она подводила под философией черту. Подлинной философией могла считаться лишь последняя философская система. Тем самым снова раз и навсегда в мире устанавливалась "вечность", а история подходила (либо уже подошла) к концу. Но история не желала стоять на месте. И простое течение времени доказывало банкротство гегелевской системы. Системы, но не метода. (Метод, распространивший свое могущество на все науки о человеке, сослужил свою службу, дав мощнейший и уникальный стимул к укреплению позиций исторического сознания.)
Теперь, после гегелевских усилий, поиск вечности как один из путей философской мысли (такая подкупавшая и непобедимая когда-то повадка ума) предстал во всей своей ходульности и инфантилизме. Философия изнуряла себя в старомодных фантазиях разума, возвращавших к провинциальности духа, детству человечества. Как бы прочно ни увязывались философские положения в системе доводов, ум не мог отделаться от коренного вопроса о "смысле" входивших в эти положения терминов, вернуть начисто потерянное доверие к звонкой монете слов, подобные доводы обеспечивавших. Не справляясь с новым приливом обмирщенной, решительно более сведущей и результативной человеческой воли с ее опорой на подконтрольную, взнузданную, перекроенную "природу", с ее рисковыми ходами в мире слишком конкретных моральных и политических прописей, которые не поспевали за ускоряющимися переменами человеческого ландшафта (в том числе за явственным накоплением эмпирического знания в печатных книгах и документах), ключевые слова философии выглядели все более условными. Или, что то же самое, все более пустыми и обессмысленными.
Сносившись в ходе этих небывалых по масштабу перемен, традиционные дл философии и досужие в их "абстрактности" фигуры мысли теперь, казалось, не соответствовали ничему: они уже не наполнялись смыслом, который извлекал прежде из их употребления любой думающий человек. Описыва ли Бытие (действительность, мир, Вселенную) или - по другой версии, составившей одну из первых и мощнейших оборонительных линий философского предприятия (Бытие, действительность, мир, Вселенная объявлялись тут лежащими "вне пределов" разума), - описывая только сам разум, философия больше не внушала доверия к своим способностям достичь обещанной цели: дать людям доступные формализации модели какого бы то ни было понимания. В конце концов языковому обиходу философии потребовались иные тактики обороны, перегруппировка сил.
Одним из ответов на провал философского системосозидания в XIX веке стал подъем идеологий - открыто и агрессивно антифилософских систем мысли, принявших форму тех или иных "положительных" либо описательных наук о человеке. Можно вспомнить Конта, Маркса, Фрейда, первопроходцев антропологии, социологии, лингвистики.
Другим откликом на крах стал новый тип философствования - личный по тону (а то и прямо автобиографический), афористичный, лирический, антисистемный. Лучшие образцы здесь - Кьеркегор, Ницше, Витгенштейн. Чоран - крупнейший представитель подобной школы письма на нынешний день.
Отправная точка этой современной постфилософской школы философствования - в осознании развала всех традиционных форм философского языка. Немногочисленные возможности, которые уцелели, исковерканы: это речь либо в форме обрывков (афоризм, заметка, дневниковая запись), либо на грани перехода в другие формы (притча, стихотворение, философская сказка, литературно-критический разбор).
Чоран явно предпочел форму эссе. За пятнадцать лет вышли пять сборников его эссеистики: "Трактат о распаде" (1949), "Умозаключения горечи" (1952), "Соблазн существования" (1956), "История и утопия" (1960) и "Падение во время" (1964). По обыкновенным меркам эти эссе выглядят странно: отвлеченные, категоричные по аргументам, афористичные по стилю. Кто-то заметит у этого выходца из Румынии, изучавшего философию в Бухарестском университете, с 1937 года обосновавшегося в Париже и пишущего по-французски, судорожную манеру немецкой философской мысли нового времени, взявшей девизом "Вечность за афоризм". (Примеры - философские афоризмы Лихтенберга и Новалиса, конечно же Ницше, пассажи "Дуинских элегий" Рильке и кафкианские "Размышления о Любви, Грехе, Надежде, Смерти и Пути".)
Чорановский метод отрывочной аргументации мало похож на объективистскую афористику Ларошфуко или Грасиана, где задержки и броски мысли отражают расколотую картину "мира". Скорее это свидетельствует о тупике спекулятивного разума, который, кажется, только затем и выходит за свои пределы, чтобы оцепенеть и сдаться перед сложностью собственных посылок. Афористический стиль для Чорана - принцип не столько реальности, сколько познания: любая хоть чего-нибудь стоящая мысль обречена тут же потерпеть поражение от другой, которую сама втайне породила.
Не теряя надежды вернуть себе что-то похожее на прежний решпект, философия вынуждена теперь беспрерывно доказывать чистоту своих помыслов. К наличному реквизиту ее понятий уже никто не относится так, будто он сам по себе - носитель гарантированного смысла. Однако есть сила, способная удостоверить этот смысл наново, - страсть мыслителя.
Философия отныне - личное дело философа. Мысль ограничивается "мышлением", а оно, в свою очередь, лишается всякого смысла, если не впадает в крайности и ничем не рискует. Мышление превращается в исповедь, в изгнание бесов, в набор абсолютно личных пароксизмов мысли.
Началом всего, заметьте, по-прежнему остается картезианский скачок. Существование приравнено к мышлению. Разница в одном: за точку отсчета берется не мышление как таковое, а только определенный разряд трудных мыслей. Мышление и существование - не сырые факты и не логические данности, а парадоксальные, непредсказуемые ситуации. Именно в этом смысл эссе, давшего титул одной из чорановских книг и первому сборнику его переводов на английский, - "Соблазн существования". "Существование, - пишет в нем Чоран, - это навык, который я не теряю надежду приобрести".
Тема Чорана - сознание, ставшее разумным и поднявшееся тем самым на высшую ступень изощренности. Для него окончательное оправдание написанного - если на этот счет вообще можно строить догадки - скорее всего близко к тезису, который когда-то классически сформулировал Клейст в эссе "О театре марионеток". Сколько бы разлада, утверждает там Клейст, ни внесло сознание в природное изящество человека, простой капитуляцией сознания это изящество не вернуть. Пути назад, возврата к прежней невинности нет. Нам остается одно: довести мысль до конца и так, в полном самосознании, может быть, снова обрести гармонию и невинность.
Разум у Чорана - соглядатай. Только подсматривает он не за "миром", а за собой. Чоран - не меньше, чем, скажем, Беккет - хочет добиться абсолютной цельности мысли. Иначе говоря, ограничить ее рамками или пределами мышления о мышлении - и только. "По-настоящему свободный ум, - роняет Чоран, - недоступен дл любых интимностей с бытием, с объектом и поглощен одним - собственной бездной".
Однако этот акт самоопустошения разума вовсе не исключает "фаустовской", или "европейской", страсти. Напротив, Чоран не дает питомцам западной культуры ни малейшей надежды - хотя бы в качестве выхода из тупика - "по-азиатски" отказаться от разума. (Любопытно сравнить осознанное во всей его гибельности пристрастие Чорана к Западу с жизнеутверждающей ностальгией Леви-Стросса по "духу неолита".)
Философия превращается в пытку мыслью. Мыслью, которая пожирает себя, но, вопреки - или благодаря - этим повторяющимся приступам каннибализма, остаетс в живых и даже ухитряется цвести. В игре страстей мысли мыслящий берет на себя обе роли - и героя, и супостата. Он и страдалец Прометей, и орел, без зазрения совести пожирающий его зажившие за ночь внутренности.
Материал Чорана - недостижимые состояния бытия, невозможные мысли (мысль наперекор себе и т.п.). Но он опоздал: Ницше практически исчерпал этот подход веком раньше. Любопытно, почему тонкий и сильный ум соглашается на перепев того, что по большей части уже сказано? Чтобы его по-настоящему усвоить? Или думая, что верное в первом изложении стало со временем еще верней?
Как бы там ни было, "наличие" Ницше имело для Чорана самые прямые последствия. Ему пришлось затягивать гайки еще туже, аргументировать еще весомей. Мучительней. Искусней.
Характерно, что Чоран заводит разговор на том месте, где другой эссеист закругляется. Он начинает с конца и делает шаг в сторону.
Его слова обращены к тем, кто и так знает, о чем речь: его читатели уже заглядывали в головокружительную глубину этой самососредоточенной мысли. Чоран никого не собирается "убеждать" неожиданной поэтической связью своих идей, своей беспощадной иронией, изящной свободой своих отсылок ко всему наследию европейской мысли, начиная с греков. Его доводы "принимаешь" и без особой помощи с его стороны. Хороший вкус требует, чтобы мыслитель являл миру лишь яркие блестки своих интеллектуальных и духовных метаний. Отсюда чорановский тон - тон предельного самообладания, властный, порой иронический, нередко гордый. Но вопреки всему, что может показаться высокомерием, в Чоране нет ни малейшего самодовольства, если не считать таковым неистребимое чувство тщеты и бескомпромиссно элитарный взгляд на жизнь духа.
Как Ницше тянуло к моральному затворничеству, так Чорана тянет к трудному. Не то чтобы его эссе нелегко понять, но их, скажем так, моральный заряд - в бесконечном выявлении трудностей. Обычное чорановское эссе можно описать в нескольких словах: это свод тем для размышления одновременно с подрывом любой приверженности к изложенным мыслям, не говоря уж о "действии" на их основе. Вырабатывая сложнейшие интеллектуальные формулировки для одного интеллектуального тупика за другим, Чоран создает замкнутый мир - мир трудного, главный предмет своей лирики.
Чоран - один из самых ненавязчивых умов среди современных писателей по-настоящему сильного стиля. Оттенок, ирония, изощренность - само существо его мысли. Тем не менее в эссе "Об удушающей цивилизации" он утверждает: "Людским умам нужна простая истина, ответ, избавляющий от вопросов, евангелие, эпитафия. За тягой к изощренному кроется начало смерти: нет ничего более хрупкого, чем утонченность".
Еще в октябре на философском факультете Карлова университета в Праге прошел показ документального фильма о Сьюзен Зонтаг Regarding Susan Sontag, завершившийся почти часовой скайп-беседой с автором и режиссером фильма Нэнси Кейтс. Кэйтс отвечала на вопросы о судьбе Зонтаг, месте женщины в современной культуре и философии, о собственном творческом пути. Показ получился несколько феминистским: большую часть аудитории составили молодые женщины, в основном студентки, они же проявляли живой интерес к судьбе и творчеству женщины-философа и фильму о ней женщины-режиссера. Казалось, мужчинам, даже тем, кто живо интересуется современной философией и активно посещает мероприятия, посвященные, скажем, Фуко или Делезу, совершенно не интересно узнать и обсудить творчество женщины-философа того же уровня.
Возможно, это случайность или субъективная оценка, но совершенно точно, что Сьюзен Зонтаг стала одним из символов женской философии, обретшей себя во второй половине двадцатого века.
#философская_прага_hiSocrates
Постеры к онлайн фильму О Сьюзан Сонтаг в хорошем качестве.
Фильм онлайн О Сьюзан Сонтаг / (2014) бесплатно в HDО Сьюзан Сонтаг / Regarding Susan Sontag [2014] онлайн без регистрацииСмотреть интересный онлайн фильм О Сьюзан Сонтаг

В главных ролях

Похожие онлайн фильмы

Жизнь
В канун Рождества Франческа отправляется в Роттердам на поиски своей сбежавшей из дома младшей сестры. По пути она подбирает Герлинде, немолодую уже женщину, тяжело переживающую завершение своего
Правда
Одна из новелл, входящих в состав альманаха «Париж, я люблю тебя».
Тихая история
Фильм об удивительном мире, который окружает маленького медвежонка, и о его заботливой матери-медведице.
Плохой 25
Документальную лента, приуроченная к 25-летию выхода альбома Майкла Джексона «Bad» 1987 года. Картина подробно рассказывает о записи альбома «Bad», турне в его поддержку и съемках видео на синглы

Информация

Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.

Смотреть онлайн фильмы

Популярные фильмы